Повесть Калейдоскоп

МЕДНЫЙ КОЛЧЕДАН. ЧЕМ-ТО ПОХОЖИЙ НА ЗОЛОТО, НО ТОЛЬКО ТУСКЛЫЙ, СЛОВНО СТРЕМЯЩИЙСЯ СЛИТЬСЯ С ПРОСТЫМ НАРОДОМ, ЖАЖДУЩИЙ В ТИГЕЛЬ

Испания, Испания
Прекрасная страна.
Наверное, в Испании
Есть дом, где я жила.
Мне пели серенады,
И ночью под луной
Мое шептали имя,
Зовя меня с собой.
Корнелло благородный
Слыл крестным короля.
Имел в Эгейском море,
В Наксии острова.
И я – его дочуркой
Единственной была.
Испания, Испания
Прекрасная страна.
Сеньоры, синьорины:
Вот дом где я жила.
Оливки, мандарины,
Чужие острова.
Пускай я Коронелли.
Я русская душой,
Но все же серенады
Поют лишь мне одной.

Папа Маноль часто вспоминает про свою маму, которую любил и очень уважал. Звали её Мария. Дома он вечно что-то делает: строгает или точит в своей мастерской, расположенной в тесном коридоре и громко рассказывает мне о ней на ломаном русском языке, немного щурясь от дыма папиросы с крепчайшей махоркой, прилипшей к ши-рокой нижней губе.
– Марррия, одна совсем, воспитывала шестерых мой сестра. Седь-мой, самым последним в семья я ррродился, и в нашей маленький городка меня называли Неньо так назовут всех малыша в Испании, пока они не начнут ходить в школа. Отец мой уехал на заработка в Америка, да так и пропал там. В четыре года мать посадила меня на лошадь, хлестнула что было сила кнута, и крикнула вслед: «Держись, Маноло!» Вот и держусь с той поры в седло», – смеётся отец, сверкая белоснежными крепкими зубами, как-то неестественно выделяющи-мися на смуглом морщинистом лице. Его черные глаза блестят дет-ским лукавством. Я обнимаю его за шею, вися на ней, ерошу кудря-вые, седые волосы, и спрашиваю: «А дальше что было? Пап, ну скажи, ты упал?»
– Нет, голубка, я же говорю, держусь. Вот так!
Он хватает меня и легко подбрасывает к потолку.



Ещё, папа рассказывает: про то, как юнгой лазил босиком по реям парусного фрегата, про то, как подошвы ног, ладони рук грубеют до такой степени, что уже не чувствуешь боли от тросов и канатов, про то, как засыпал под звёздным небом и солёными ветрами в качающейся люльке на самой верхушке мачты. И про то, как учил свою жену и сына Женю испанскому, а они его русскому – вот так и общались.
– Па-ап, а как по-испански картошка, а книга…? – спрашиваю я года в четыре, мечтая стать настоящей испанкой и уехать в таинственный волшебный город эль Ферроль.
– Патата, а книга – либро, а зачем тебе? – смеясь, отвечает папа, он не хочет, чтобы я знала испанский. Он уверен – этот язык не может мне пригодиться, но догадывается про мою несбыточную мечту и удивляется моей хитрости. Папа считает, что нам нечего делать в Ис-пании – там буржуи, а коммунисты построят Светлое Будущее, в кото-рое он свято верил.

Это сейчас я понимаю, как трудно ему было морально, конечно же, он тосковал по сёстрам, по Испании, но вся его жизнь и здоровье была отдана этой, неблагодарной, на мой взгляд, родине. Я до сих пор слышу голос моего принципиального отца.

Хорошо говорить по-русски папа стал только после учебы в Ленин-градском Краснознаменном Военно-инженерном училище имени Жда-нова – это было уже второе его военное училище. Первое он окончил в Испании, выучившись на офицера, а после служил в Главном Штабе Эскадры!
– В тридцать седьмой я был командирован в СССР на Испанский Во-енный транспортный теплоход «Агустин» в город Одесса, а после я был в Феодосия, где встретил Леру. В тридцать девятый я остался в Россия насовсем и пошёл работать учеником токаря на завод.

Пройдя через гражданскую войну в Испании 1937 года, и Великую Отечественную, имея ордена и медали, папа остался всего лишь лей-тенантом запаса. Он тщательно скрывал свою боль. Папа пошел вое-вать добровольцем в Красную Армию, в Отряд Особого Назначения при Обороне Кавказа, хотя мог бы отсидеться в тылу – он же иностранец.

Папа не был ранен на фронте, а в мирное время дважды попадал на карьере под взрыв. Оба раза он закрывал собой разгильдяев-подрывников. И полагал, что в последний, его спас партбилет, лежавший в нагрудном кармане рубашки задержавший в двух миллиметрах от сердца осколок, отрикошетивший от сводов шахты. Папу контузило, и он плохо слышал, ему перебило позвоночник и левую руку, а он – «левшак», так смешно себя называл. Дед научился здоровой правой рукой перешивать костюмы моего папы Жени, который в то время занимал в Москве немалый пост – не пропадать же добру! Когда он шил, то просил меня подобрать нитки под цвет материала. Папа с рождения был дальтоником, что не помешало ему пройти медкомиссию с проверкой цветового зрения. Выучил для ГАИ каким-то образом изохроматические таблицы. Как говорится: «Для пользы дела».

Мы живём в московской, тесной квартирке в Кузьминках. В перешитом костюме, в защитного цвета рубашке из «Военторга», в галстуке и чёрном берете, тщательно выстиранном и высушенном на специально придуманном круге из толстой негнущейся проволоки, и начищенных до зеркального блеска поношенных ботинках – «морской флот Испа-ния – Россия» – шагает на работу в ЖЭК, по привычке отдавая честь:
– Салют!
– Родейро!.. Салют! – отвечают встретившиеся на пути знакомые и друзья.

Только мне папа показывает, как надо правильно «заныкивать» от ма-мы мизерную тогдашнюю зарплату, зная, что не выдам. Не всю, ко-нечно, рублей, эдак, с десять-двадцать в месяц: в записную книжку со специально приклеенным кармашком. Еще небольшой кармашек был пришит к поясу внутренней стороны брюк…

На скопленные деньги папа покупал гостинцы. Подарки на праздники дарил нам с мамой со «значением», что-нибудь полезное. Мне раз – часы, а обычно – книги, маме – вечно туфли, мягкие, кожаные – у нее болели ноги… А я рисовала, как по спецзаказу, праздничные картинки, уж очень они ему нравились.
Наш диалог с папой продолжается.
– У человека должен быть присутствие чувство долга! И если он счи-тается себя гражданина, то обязан защитить та страна, в которой он находится! Нельзя остаться дезертиром, если кругом война!
– А как же мама, дети, тебя же могли фашисты убить? – упрямо спра-шиваю его.
– Леричку, дочь и сына я не оставил. Я следовал за эшелоном повсю-ду, как только возможно. В разные города побывал: Ростов, Орджоникидзе, Алма-Ата, там малышку-Анхелу похоронили. А после война – учёба на горняка в Ленинград, работа в Москва и на «Спартак».
– Папа! А почему ты выбрал поселок, а не город? – удивляюсь.
– Так послали, – хмурился отец. Он отлично знал, что мама Лера все-гда хотела жить в Москве, но он не мог вот так просто взять и бросить завод. Он начальник карьера и его уважают. Но ради своей Лерочки – боготворимой и обожаемой, мы все же уехали со «Спартака».
Такой у меня был папа: прямолинейный, героический и, в то же время, очень чуткий и романтичный. Характером я на него очень похожа.
  • 0
  • 02 августа 2011, 19:05
  • coronelli
  • 1718

Комментарии (1)

RSS свернуть / развернуть
+
0
почему-то кат «ест» текст
avatar

coronelli

  • 02 августа 2011, 19:09

Автор топика запретил добавлять комментарии